Вундеркинд(ы)

Мы постоянно боимся прислушаться к тем, кто младше нас. Люди, чей биологический возраст меньше нашего, но чьи мысли безусловно заслуживают нашего внимания, не вписываются в картину мира - мы вводим специальные термины, чтобы легализовать их: "вундеркинд", "дети-индиго", "Антихрист".

Чем человек старше, тем он часто хаотичнее и нелогичнее, большинство умирает от сердечного приступа вызванного абсолютным безумием. Этот мир, в котором только и могут быть слова, ручки, интернет - мир лжи и смерти. Пора бы признать наших истинных хозяев, но это не в правилах слуг лжи.

Большинство считает безумие злом, говорит, что стремится к добру. Если бы это было правдой, то мы бы перешли к иной, противоположной стратегии развития: двигаться обратно, шаг-в-шаг, как преступник, который в кино сбежал из тюрьмы и путает преследователей, только дойти шаг-в-шаг нужно будет до самой тюрьмы, до детства, и дальше через рождение - в небытие. Но ведь фраза "Мама, роди меня обратно!" считается шуткой, а не омманэпадмэхумоподобным религиозным призывом, никто по-серьёзке не собирается учиться у детей - они же дети - это моральный долг каждого научить их, бывает, конечно, пара-тройка вундеркиндов, но они-то тоже дети, просто другие.

Примета(-ы)

Чем больше что-то официально и общепризнано, тем меньше в этом смысла. Так официальные и общепризнанные религии уже не имеют прямой функции связывать человека с Богом, им это не необходимо – они могут обойтись и без этого, потому что их суть, плоть и кровь – это стереотипы и традиции – пища вредная и добавляющая жира в брюхо, но приятная на вкус и вызывающая привыкание.

Но официальные религии – это не просто наборы тупых правил – это элитарные клубы тупых правил. И кого пускать внутрь, а кого нет – охрана решает по каким-то левым признакам. И вот, например, правило «язык в зеркало показать, если что-то дома забыл и вернулся». Такого не найдёшь ни в Православии, ни в Католицизме, этого нет в Буддизме, Иудаизме и Исламе.

И такое правило не одно - есть ещё «если нож упал – постучать им по дереву три раза» или «поплевать через плечо, когда чёрный кот перебежал дорогу». И эти парни организовали свой клуб – он называется «Приметы» и он намного могущественнее, чем кажется. Потому что эти парни - они везде, они рядом, они маленькие и неприметные. И когда люди перестают верить в большие клубы - они часто забывают перестать верить в приметы. Это не то, чтобы опасно, но глупо и унизительно.

Поезд(а)

Люди – поезда, которые до поры, до времени едут по рельсам родительского контроля, школьной дисциплины, устава ВУЗа или армии и социального строя – а потом сходят с рельс. Плох тот поезд, который не сошёл с рельс. Точнее он не плох – он просто физическая оболочка поезда, бездушные шестьсот тридцать две тонны металла в обработанном или сыром виде, если он перевозит руду, а это происходит намного чаще, чем принято думать.


А настоящий поезд проверяется на прочность только когда сходит с рельс. Хреновый поезд без рельс разваливается за времена сравнимые с периодом полураспада великолепного ядра кислорода-15, и если бы рельсы были метафорой костылей, то метафорический доктор картинно покачал бы головой и сказал, обращаясь к полицейским, с запахом кофейного мороженного: «Больше он не уйдёт от закона… потому что вообще не сможет ходить,»- и все трое засмеются, а моя бабушка скажет Таисии по телефону: «Вот как они людей-то мучают!»


Слова «скелет» и «хребет» часто несут смысл моральной основы.


Настоящему поезду не нужны рельсы. Когда рельсы кончаются первое время он даже не замечает этого, а когда замечает – продолжает ехать разумно и гордо. Часто горже и разумнее, чем мог ехать по рельсам, потому что в последнее время они только сдерживали его от полёта. Иногда случается турбулентность и поезд потрахивает, но пассажиры не жалуются. Потому что они все мертвы.


Ходит много историй о скоростных поездах, которые разрезают людей на части: чаще напополам – пятьдесят на пятьдесят – это насмерть. Бывает сорок на шестьдесят и семьдесят на тридцать. Десять к девяноста – значит ты почти успел, ещё чуть-чуть и было бы девяносто семь к трём, а это уже не смертельно – так евреи-экстремалы делают обрезание.


Любой, не только скоростной, поезд при столкновении разделяет человека на две части: душу и тело. Если ты, конечно, веришь в тело.